Выгружались на рассвете, в
Стоянка была всего две минуты.
– Фотоаппарат! – заорала снизу Вихрова, заметив, что Мошкин намеревается швырнуть ее рюкзак.
Рюкзак уже слетал вниз на кучу байдарок. БРЯК!
– Какой фотоаппарат? – не понял Мошкин.
На рассвете он всегда бывал сонноват, туповат и глуховат. Сам себя переспрашивал, и сам себе отвечал.
– Уже никакой! – ответила Вихрова спокойно и, скрестив на груди руки, с видом Наполеона, созерцающего крушение своей армии, наблюдала, как Эссиорх, Меф, Мошкин и Чимоданов швыряют остальные вещи, а Корнелий бегает внизу с воплями:
– Я то ловлю, только не надо в меня кидать! Смотрите мою флейту не брякните!
В результате из всех рюкзаков он поймал только тот, где была его флейта, а на остальные у него почему то не хватило реакции.
– Вот что я называю выборочным дебилизмом! – заметила Улита.
Состав уже трогался, когда Меф с Эссиорхом соскочили с него. Проводница лениво махнула флажком и захлопнула двери.
«Странная штука! Мы с этой проводницей прощаемся навсегда. Ни она нас больше никогда не увидит, ни мы ее. И что же? Всем это абсолютно безразлично. Даже имени ее не узнали. Как такое может быть?» – подумалось Мефу.
Он не часто ездил в поездах и не уловил еще странной закономерности, по которой попутчики, всю дорогу очень предупредительные друг к другу и совсем недавно, возможно, вместе доедавшие колбасу, на станциях прибытия мгновенно становятся чужими и едва кивают друг другу.
Наблюдательная Ната заметила, что в Мухтолове они сошли с поезда не одни. Где то в середине состава вышел парень с ребенком и собакой, а ближе к концу – суетливая ватага туристов с кучей вещей – человек, должно быть, с двадцать. Узнать кого либо в рассветной серости Вихровой не удалось – да она и не пыталась. Слишком далеко было. Если парень казался размером с половину мизинца, то ватага, отделенная от них двадцатью вагонами, представлялась совсем муравьиных масштабов. Очень скоро она погрузилась в подруливший к путям грузовик и исчезла.
